Наивно было бы предполагать, что продвижение идей и их систематизацию жрецы и учителя человечества доверят только и исключительно слову. Соседствуя с вербальными формами, а зачастую опережая их, мировоззренческие паттерны и лозунги получали визуальное воплощение, становились картинками, говорили с человеком доверительно, проникновенно, но властно и неотступно.
Самый яркий пример изображения, формирующего мировоззрение, — это православная икона. Не только каждый отдельный образ, но также иконописные «пояса» и «столбы» в ансамбле храмового убранства выполняли функцию считываемых посланий церковному народу — властителям и простым богомольцам. Двигаясь по храму с задранной головой, человек получал не какое-то там эстетическое удовольствие, а готовую систему оценок, толкований и образцов для подражания. Существует предание, что и в выборе веры посланцами русского князя решающую роль сыграла фреска Страшного Суда с выразительными картинами адских мучений, уготованных грешникам.
Читаемые и провозглашаемые в последовании церковной службы слова могли быть не всегда понятны; некоторые славянские обороты, даже самые известные и значимые, истолковывались простецами своеобразно или вовсе превратно. Но вот образы говорили с верующим человеком без двусмысленностей и риторических украшений, они западали в душу, запоминались прочно, навсегда. Быть может, даже особое почитание Бого роди цы на Руси объясняется не столько воздействием витиеватых словесных формул, сколько почитанием привычных и любимых всеми икон Божией Матери, которые сопровождали русского человека во всех передрягах жизни, от рождения до смерти.
Характерно, что желание освободиться от строгих правил христианства, устроить жизнь на других основаниях — тоже в первую очередь потребовало визуальной перекодировки, создания нового изобразительного языка, поиска новых сюжетов и аллегорий. Великое евро пей ское Возрождение, подарившее миру невиданный взлёт живописи и скульптуры, искало примеры для подражания где угодно — в античности (то есть в язычестве), в науке (не случайно в биографии и рассуждениях главных гениев Ренессанса — Леонардо да Винчи, Микеланджело, Дюрера — рядом с Искусством всегда стоит Наука с измерительными приборами в руках). Человек Нового времени (а оно всё ещё продолжается, несмотря на все кризисы и бунты) был задуман и создан в тиши живописных мастерских.
Джорджо Вазари, великий теоретик искусства (сегодня его без колебаний можно назвать идеологом и «экспертом» в вопросах должного и ненужного), приказал замазать грандиозные фрески своих предшественников (несравненного Мазаччо во Флоренции), чтобы они не мешали проводимой им мировоззренческой трансформации.
И затем на протяжении нескольких веков, в цепи сменяющих друг друга «-измов» (романтизм, импрессионизм, постимпрессионизм, фовизм, сюрреализм, абстракционизм, кубизм и так далее) речь всегда шла не о способах передачи на холсте нюансов и свойств видимого мира, а о смене мировоззрения, отношения к жизни, о новых философских концепциях, завоевавших право какое-то время считаться мейнстримом.
Проходя по залам лучших художественных галерей, ты словно рассматриваешь коллекцию окаменелостей — истин прошедших веков, вытесненных новыми идеями, в свою очередь, обречённых пасть под натиском самоуверенных концепций и сверхмодных нахальных манифестов.
У нас в России тоже можно указать на художественные явления и стили, которые дидактично преподносили обществу ценностную повестку, а уж потом пеклись о развитии ремесла. В XIX веке передвижники (забавно, что вышли они из недр той самой академической школы, для которой «мастера Возрождения» были безоговорочным и неоспоримым авторитетом) предприняли попытку бичевать и врачевать язвы общества, «ставить ему на вид», укорять, стращать и мотивировать. Чем были их картины, если не актом прямого социального действия, не гражданской проповедью, не желанием изменить окружающий мир, который они воспринимали как полный неравенства и несправедливости? Люди достойные, азартные, они буквально трясли современников, как грушу, схватив их за грудки: доколе? почто? как ты смеешь?
Закономерной реакцией на эту страстную проповедь, на призывы косматых правдолюбцев с нечёсаными бородами стало самое оголтелое эстетство эпохи модерна. Модерн породил великую литературу, в первую очередь поэзию; но точно так же он закрутил вихри орнаментов, фактур, миражей, сияющей наготы, безудержной декоративности. Можно сказать, модерн стал последним тотальным художественным стилем, который смог отметиться в каждой из европейских культур и в каждом из искусств: от орнаментов на торте до шедевров архитектуры, от кроя женских платьев до ювелирки, от церковных фресок и мозаик до порнографической графики Бёрдслея.
Жеманные, изысканные, утонувшие в рефлексии люди эпохи модерна до такой степени истощили Божие терпение, что над их вянущим цветником грянул кровавый ХХ век, сметая их с лица земли, калеча их родственников и друзей, отменяя их речи и ритуалы. Людям опять потребовался новый язык, новые размеры, новые образы.
Сверхчуткий поэт и визионер Даниил Анд ре ев в своей одиночной камере породил такое вот невиданное стихотворное чудище:
Не подскажут мне закатившиеся эпохи
Злу всемирному соответствующий размер,
Не помогут —
во всеохватывающем
вздохе
Ритмом выразить
Величайшую
из химер. (1948)
И тут, конечно, вспоминаются архитектурные безумства Бориса Иофана, фотоколлажи Александра Родченко, циклопические фрески и мозаики советской эпохи (кое-где ещё сохранившиеся); огромные, в тяжелейших бронзовых рамах живописные полотна мастеров соцреализма — Александра Дейнеки, Исаака Бродского, Сергея Герасимова, братьев Ткачёвых, Гелия Коржева, Аркадия Пластова... В живописи это был тот самый гипер-пэон\1, глыбы которого нагромоздил в своём скрежещущем стихотворении Даниил Андреев. А в области идей — то торжество общества над личностью, эпического над психологическим, будущего над настоящим, которое обеспечивало силу и слабость Советской власти.
...Предлагая своим пациентам вглядеться в бесформенные кляксы и угадать в них пугающие или манящие образы, опытный врач-психиатр узнаёт о том, что скрыто в их подсознании. Насколько же больше мы можем узнать об идеях, живущих в голове наших соотечественников и современников, и о механизмах формирования их представлений о мире, если поинтересуемся: какие произведения искусства им нравятся? Что кажется им красивым, а что — уродливым? Что они хотели бы показать своим детям, а что станут тайком рассматривать сами, не делясь ни с кем?
Язык образов правдив, он имеет дело с глубочайшими пластами сознания. Его гораздо сложнее закамуфлировать демагогией, притворством, этической симуляцией. Поэтому, трудясь над чертежом своего мировоззрения, не забудем перелистать живописный альбом, сфотографировать статую или памятник, фонтан или понравившуюся чашку. Возможно, встреча с этими арт-объектами подскажет нам идею, которая изменит всё наше представление о мире и выведет нас из лабиринта рутины на вольный простор.
Примечание
1.Редко используемый пятистопный стихотворный размер.
Опубликовано: Громада двинулась. Сборник экспертных и публицистических материалов на общественно значимые темы. Выпуск I. Мировоззрение. М., 2024. С. 46 – 50.
Илл.: Ле Корбюзье. Модулор — новый измерительный прибор, в основе которого лежит человеческий рост и золотое сечение. 1948 – 1955.
Самый яркий пример изображения, формирующего мировоззрение, — это православная икона. Не только каждый отдельный образ, но также иконописные «пояса» и «столбы» в ансамбле храмового убранства выполняли функцию считываемых посланий церковному народу — властителям и простым богомольцам. Двигаясь по храму с задранной головой, человек получал не какое-то там эстетическое удовольствие, а готовую систему оценок, толкований и образцов для подражания. Существует предание, что и в выборе веры посланцами русского князя решающую роль сыграла фреска Страшного Суда с выразительными картинами адских мучений, уготованных грешникам.
Читаемые и провозглашаемые в последовании церковной службы слова могли быть не всегда понятны; некоторые славянские обороты, даже самые известные и значимые, истолковывались простецами своеобразно или вовсе превратно. Но вот образы говорили с верующим человеком без двусмысленностей и риторических украшений, они западали в душу, запоминались прочно, навсегда. Быть может, даже особое почитание Бого роди цы на Руси объясняется не столько воздействием витиеватых словесных формул, сколько почитанием привычных и любимых всеми икон Божией Матери, которые сопровождали русского человека во всех передрягах жизни, от рождения до смерти.
Характерно, что желание освободиться от строгих правил христианства, устроить жизнь на других основаниях — тоже в первую очередь потребовало визуальной перекодировки, создания нового изобразительного языка, поиска новых сюжетов и аллегорий. Великое евро пей ское Возрождение, подарившее миру невиданный взлёт живописи и скульптуры, искало примеры для подражания где угодно — в античности (то есть в язычестве), в науке (не случайно в биографии и рассуждениях главных гениев Ренессанса — Леонардо да Винчи, Микеланджело, Дюрера — рядом с Искусством всегда стоит Наука с измерительными приборами в руках). Человек Нового времени (а оно всё ещё продолжается, несмотря на все кризисы и бунты) был задуман и создан в тиши живописных мастерских.
Джорджо Вазари, великий теоретик искусства (сегодня его без колебаний можно назвать идеологом и «экспертом» в вопросах должного и ненужного), приказал замазать грандиозные фрески своих предшественников (несравненного Мазаччо во Флоренции), чтобы они не мешали проводимой им мировоззренческой трансформации.
И затем на протяжении нескольких веков, в цепи сменяющих друг друга «-измов» (романтизм, импрессионизм, постимпрессионизм, фовизм, сюрреализм, абстракционизм, кубизм и так далее) речь всегда шла не о способах передачи на холсте нюансов и свойств видимого мира, а о смене мировоззрения, отношения к жизни, о новых философских концепциях, завоевавших право какое-то время считаться мейнстримом.
Проходя по залам лучших художественных галерей, ты словно рассматриваешь коллекцию окаменелостей — истин прошедших веков, вытесненных новыми идеями, в свою очередь, обречённых пасть под натиском самоуверенных концепций и сверхмодных нахальных манифестов.
У нас в России тоже можно указать на художественные явления и стили, которые дидактично преподносили обществу ценностную повестку, а уж потом пеклись о развитии ремесла. В XIX веке передвижники (забавно, что вышли они из недр той самой академической школы, для которой «мастера Возрождения» были безоговорочным и неоспоримым авторитетом) предприняли попытку бичевать и врачевать язвы общества, «ставить ему на вид», укорять, стращать и мотивировать. Чем были их картины, если не актом прямого социального действия, не гражданской проповедью, не желанием изменить окружающий мир, который они воспринимали как полный неравенства и несправедливости? Люди достойные, азартные, они буквально трясли современников, как грушу, схватив их за грудки: доколе? почто? как ты смеешь?
Закономерной реакцией на эту страстную проповедь, на призывы косматых правдолюбцев с нечёсаными бородами стало самое оголтелое эстетство эпохи модерна. Модерн породил великую литературу, в первую очередь поэзию; но точно так же он закрутил вихри орнаментов, фактур, миражей, сияющей наготы, безудержной декоративности. Можно сказать, модерн стал последним тотальным художественным стилем, который смог отметиться в каждой из европейских культур и в каждом из искусств: от орнаментов на торте до шедевров архитектуры, от кроя женских платьев до ювелирки, от церковных фресок и мозаик до порнографической графики Бёрдслея.
Жеманные, изысканные, утонувшие в рефлексии люди эпохи модерна до такой степени истощили Божие терпение, что над их вянущим цветником грянул кровавый ХХ век, сметая их с лица земли, калеча их родственников и друзей, отменяя их речи и ритуалы. Людям опять потребовался новый язык, новые размеры, новые образы.
Сверхчуткий поэт и визионер Даниил Анд ре ев в своей одиночной камере породил такое вот невиданное стихотворное чудище:
Не подскажут мне закатившиеся эпохи
Злу всемирному соответствующий размер,
Не помогут —
во всеохватывающем
вздохе
Ритмом выразить
Величайшую
из химер. (1948)
И тут, конечно, вспоминаются архитектурные безумства Бориса Иофана, фотоколлажи Александра Родченко, циклопические фрески и мозаики советской эпохи (кое-где ещё сохранившиеся); огромные, в тяжелейших бронзовых рамах живописные полотна мастеров соцреализма — Александра Дейнеки, Исаака Бродского, Сергея Герасимова, братьев Ткачёвых, Гелия Коржева, Аркадия Пластова... В живописи это был тот самый гипер-пэон\1, глыбы которого нагромоздил в своём скрежещущем стихотворении Даниил Андреев. А в области идей — то торжество общества над личностью, эпического над психологическим, будущего над настоящим, которое обеспечивало силу и слабость Советской власти.
...Предлагая своим пациентам вглядеться в бесформенные кляксы и угадать в них пугающие или манящие образы, опытный врач-психиатр узнаёт о том, что скрыто в их подсознании. Насколько же больше мы можем узнать об идеях, живущих в голове наших соотечественников и современников, и о механизмах формирования их представлений о мире, если поинтересуемся: какие произведения искусства им нравятся? Что кажется им красивым, а что — уродливым? Что они хотели бы показать своим детям, а что станут тайком рассматривать сами, не делясь ни с кем?
Язык образов правдив, он имеет дело с глубочайшими пластами сознания. Его гораздо сложнее закамуфлировать демагогией, притворством, этической симуляцией. Поэтому, трудясь над чертежом своего мировоззрения, не забудем перелистать живописный альбом, сфотографировать статую или памятник, фонтан или понравившуюся чашку. Возможно, встреча с этими арт-объектами подскажет нам идею, которая изменит всё наше представление о мире и выведет нас из лабиринта рутины на вольный простор.
Алексей Пищулин,
режиссёр-документалист, директор Федерального центра гуманитарных практик
Примечание
1.Редко используемый пятистопный стихотворный размер.
Опубликовано: Громада двинулась. Сборник экспертных и публицистических материалов на общественно значимые темы. Выпуск I. Мировоззрение. М., 2024. С. 46 – 50.
Илл.: Ле Корбюзье. Модулор — новый измерительный прибор, в основе которого лежит человеческий рост и золотое сечение. 1948 – 1955.